Поэтическая книга Юлвы Грипфельт
Не у всех, возможно, есть опыт любовной тоски, но все, у кого он есть, наверняка узнают себя в новой поэтической книге Юлвы Грипфельт. Главная героиня плачет из‑за того, что рассталась с настоящей «пудингой», скучает и скорбит и кажется, что видит её повсюду. Или наоборот — боится или хочет столкнуться с ней на улице. Она постоянно присутствует в мыслях и чувствах. Грипфельт выбрала слегка отстранённое «man» вместо повествования от первого лица — возможно, чтобы отстраниться от самого сентиментального в стихах, которые всё время балансируют на грани заурядности. И мне невозможно не вспомнить и не сравнить с поэзией Ола Юлёна в Orissa.
Стихи состоят из одной‑четырёх, иногда шести‑семи строк, с двойными межстрочиями, и язык у них предельно бытовой: «man är lika ledsen som då allt definitivt var över», «varför var hon så vacker». Мне бывает трудно с литературой, которая на поверхности и по форме кажется такой «простой» и легко читаемой. Легко просто пройти глазами мимо слов и редких строк, и это само по себе рискует превратиться в нечто банальное. Что успевает зацепить и дойти до глубины? Я предполагаю, что нужно либо прилагать усилия и читать медленно, либо перечитывать неоднократно, чтобы текст не звучал пусто. В противном случае легко воспринять сказанное буквально: каждая отдельная строка или фраза складывается в большую историю.
Юлва Грипфельт, родившаяся в восьмидесятых, дебютировала как поэтесса книгой Det gudomliga tillståndet и была номинирована на премию для дебютантов газеты Borås. Она также эссеистка и преподаватель письма. Теперь вышла её вторая книга Man gråter, изданная в издательстве ellerströms.
Ещё один момент, который может усиливать ощущение банальности стихов, — это их «обобщённость». Это значит, что «все», кто переживал похожее, могут узнать себя, и, вероятно, это так и задумывалось. Но если бы это была прозаическая книга, рассказывающая по некой общей «шаблонной» схеме о том, как люди живут и реагируют, я, вероятно, посчитал бы её слишком невыразительной и безличной. Это не прямой упрёк: у людей ведь есть лишь ограниченное число чувств, и мы делимся ими друг с другом, и некоторые из стихов сильны. Но на моё чтение и восприятие влияет то, что у персонажей и в самой истории нет личных, характерных деталей.
Когда я впервые прочёл Orissa Юлёна, получилось именно так: я прочёл насквозь и не испытал сильной реакции. Но когда позже возвращался и перечитывал снова и снова, строки, чувства и мысли углублялись. То же самое и у Грипфельт. Становятся ли чувства «более проблемными», когда расставание — по собственной инициативе? Проще ли переживать полнотой чувств, если тебя оставили, если тебя «бросили»? Я слышал, как о ком‑то в горе после разрыва говорили: «Пусть сама виновата, ведь это она сама рассталась. Зачем тогда сидеть и жаловаться?» Такие люди, вероятно, не до конца понимают все сложные переживания, которые могут завладеть телом. Ведь и тот, кто сам сделал шаг прощания, может ощущать тоску и одиночество — от страха, что поступил глупо. Разные чувства, сражаясь между собой, занимают разную степень пространства в теле.
Пока я это пишу, звонит друг и рассказывает, что женщина, с которой он какое‑то время встречался, видна была в обществе другого мужчины; он раздавлен и хочет отомстить: «Она за это получит», — говорит он. Грипфельт пишет: «man har mörka, mycket mörka tankar». Фото: Юлва Грипфельт. Фотограф: Давид Мёллер.
